Набоков

Среди исследователей творчества В.В. Набокова распространено мнение о нём как об авторе, соединяющем в себе "словесную одаренность со способностью писать... ни о чем ". В его прозе трудно найти тему и практически невозможно различить идею в отдельно взятом произведении. Но, тем не менее, еще в 30х гг В.Ф. Ходасевич отмечал сквозную тему произведений Набокова, говоря о том, что единственная проблема, волнующая писателя – переход из мира творческого в мир реальный, «смерти подобный, а потому и изображаемый Сириным в виде смерти».

А с позиции сегодняшнего дня, когда можно анализировать творчество Набокова, имея перед собой все его произведения, я склонна видеть причину сходности судеб героев в иной, нежели критики 30х., единой теме автора - соотношении природы и культуры, тем более, что в конце XXв., во время глобального переосмысления ценностей, она как никогда актуальна. Обращусь к русскоязычному роману "Король, дама, валет" и к известнейшему американскому произведению - к "Лолите", руководствуясь целью показать вышеобозначенную проблему от развития в ранних произведениях до полного ее разрешения в самом спорном романе Набокова. Хронологически более верно будет начать с “Короля, дамы, валета”. Подчиняюсь времени.

“Король, дама, валет” - перед нами “классический любовный треугольник”, как помечено в аннотации. Итак, Франц, Драйер, Марта. Франц: молодой провинциал, едущий в столицу с целью устроить свою жизнь с помощью родственников. Несмотря на всю провинциальность, Франц предстает перед читателем истинным эстетом: хватило лишь лица господина, ехавшего в том же отделении, что и Франц (“бог знает, что случилось с этим лицом, - какая болезнь, какой взрыв, какая едкая кислота его обезобразили”), чтобы память молодого провинциала стала “паноптикумом” с “камерой ужасов” в глубине. Франц, не выдержав жуткого соседства, переходит в вагон второго класса, представляющийся ему “непозволительно привлекательным”. Его новые соседи предстают перед ним “чудесными” и “обаятельными”. Франц оценивает их с позиции внешнего эстетизма, отмечая изящество их одежды и манер. А эстетизм – достижение культуры, что указывает на Франца как на носителя культурного начала.

Перейдем к следующему герою: Драйер. Его читатель застает наблюдающим – то за женой, Мартой, то за Францем. Причем он отмечает устарелость костюма молодого провинциала (тот же внешний эстетизм, что и в случае Франца по отношению к окружающим). Либо же Драйер читает внимательно и с удовольствием “книгу в кожаном переплете”, страницы которой освещены “резвым сиянием” солнечных лучей. Марта злится на него за это “неправильное поведение”: для нее “резвое сияние” – “просто вагонная духота, потому что в вагоне должно быть душно, а чтение книги – “показная причуда”. Для Марты вся культура – та же “показная причуда”, т. е. явление временное, непостоянное, неестественное. Она живет чувствами и инстинктами, а культурное в ней сводится к понятию “так должно быть”, т. е. Марта является носительницей природного начала. Мою позицию (Франц и Драйер – носители культуры, Марта – воплощение природы) можно доказать еще и следующим: природа, инстинкты по сути своей статичны, постоянны, и Марту – носительницу природного – мы застаем скучающей, ни к чему не стремящейся в данный момент. Культура (человеческие достижения и открытия), в свою очередь, постоянно дополняется, развивается в каждый момент времени – и у Франца, и у Драйера в конкретный момент есть стремления, отражающие общую тенденцию их динамики: Франц стремится из вагона третьего класса во второй – от безобразия к красоте; Драйер – любит наблюдать жизнь, делать выводы, отмечать мелочи – он стремится к новому (вспомните, он с удовольствием читает, предпочитая это занятие даже любимым наблюдениям). Но, думается, я объяснила расставленные мною акценты природного и культурного среди героев, теперь перейдем к собственно взаимодействию природы и культуры в лице героев.

Первое столкновение противоположных начал происходит еще в вагоне поезда – Франц на мгновение оказывается под властью природы (“он … подсчитал, сколько бы …он отдал, чтобы обладать этой женщиной”) – пожалуй, это не столкновение, а лишь увертюра к настоящему сближению, первым этапом которого можно считать встречу Марты и Франца в саду. Марта, видя во Франце молодость, наивность, открытость – то, чего она не находит в муже (Драйере) - думает, что могла бы увлечься им. В ней говорят инстинкты: он молод, а молодость всегда привлекательна. Но Франц – носитель культурного, и Марта для него не женщина, естественное начало, а “красногубая дама в кротовом пальто”. Она потому и кажется неестественной Францу и читателю, что, являясь полноправной частью природы, пытается казаться воплощением культуры . Но с появлением в ее жизни Франца, Марта быстро приходит в свое “правильное”, естественное состояние. А во Франце, несмотря на то, что по мере сближения “Марта и дама в вагоне слились в один образ”, культура все еще противостоит природе – и в образе все еще преобладает “дама”, недоступно-красивая. Но неустоявшееся культурное начало Франца не способно долго сопротивляться мощному внешнему натиску природных инстинктов, и Франц сдается: “Будь, что будет…Лучше изменить поприщу, чем дать черепу лопнуть по швам”. Франц и Марта становятся любовниками. Он отходит от устоев культуры, и доказательством этому является параллель, проведенная автором в той же (IV) главе: старичок-хозяин новоприобретенного жилища Франца оказывается сумасшедшим, - Франц обращается к неестественному для себя хаотичному миру инстинктов, т. е. тоже становится отвернувшимся от себя самого.
Итак, Франц повернулся к природе, природа в лице Марты тянется к молодости Франца. Ее позиция – инстинкты. Для Марты важно удержать сильного молодого самца – таков Франц с позиции инстинктов. Но она – природа, а в нем еще преобладает культурное начало. А природа и культура не пересекаются: природа, инстинкты – статичны, культура – динамична. И Марта, не чувствуя начавшееся движение Франца от естественного – культуры – к противоположному – природе, чувствует преобладание в нем культуры, и, подчиняясь инстинктам, сама обращается к культуре, чтобы развиваться вместе с ним. Таким образом, оба героя отходят от своего естественного начала. Первые проблески культуры в Марте мы видим в момент беседы любовников в комнате Франца, когда они “мечтают”: “Все это будет лет через десять”, - говорит он, а она “горько и холодно” усмехается: “Десять лет… Ты хочешь ждать десять лет?” Она уже видит себя через эти десять лет – постаревшей женщиной, у которой постепенно не останется ничего: ни красоты, ни желаний – а ведь ее Франц эстет, он не сможет вынести ее такую. Она начинает чувствовать движение времени, а для него, наоборот, оно останавливается – “все последующие свидания с Мартой были такие же естественные, ласковые, как и предыдущие”. Т. е. статичным становится он, она – динамичной. И параллельная тема – сумасшедший хозяин – снова вкрапляется в общее повествование: старик теперь “бесповоротно, хоть и незаметно, сошел с ума”.